Стенограмма программы №15, ведущий — Дмитрий Осеев (текст курсивом).
Программа выйдет в эфир 16 марта:
Сегодня в программе «Московская колокольня» — главный редактор журнала «Русский Newsweek» Леонид Парфенов.
Человек безупречного вкуса, человек безупречного стиля. С этими утверждениями, я думаю, спорить никто не будет.
Своими телепрограммами Леонид Парфенов заработал себе именно такую репутацию.
Его лекция на семинаре «Клуба региональной журналистики» не была посвящена какой-то одной теме. Парфенов просто рассказывал о своей работе, о своем понимании — какая есть, и какой должна быть российская пресса.
Ситуация сегодня в этом сегменте рынка, в котором я занят, характеризуется следующими вещами. У нас сегодня внятной качественной федеральной прессы практически не существует. Единственным общефедеральным изданием у нас является таблоид. Я имею в виду «Комсомольскую правду» с первой полосой «От кого беременна Наташа Королева» или еще что-нибудь такое.
Это не хорошо, и не плохо. Это так есть, это нужно понимать. Есть некоторые успехи еще ряда таблоидных изданий: газета «Жизнь», в значительной степени переродившиеся «Аргументы и Факты», «Экспресс газета» и так далее. В Москве это «Московский комсомолец». У нас есть некоторый успех глянца. Порой, весьма впечатляющий успех. Так называемый большой номер «Космополитена» перед восьмым мартом разошелся тиражом 1,5 млн. экземпляров, что много, где угодно. Что касается качественной прессы, то тиражи мизерные и не растут. Из ежедневных изданий я имею в виду, прежде всего, «Коммерсант» и «Ведомости». «Коммерсант» – где-то 115–120 тыс! . экземпляров. «Ведомости» – порядка 60 тыс. экземпляров. Это в разы меньше, чем уровень Польши.
Объясняется все это одним. Это отсутствие современной привычки чтения прессы. Советская традиция чтения газет и журналов кончилась, а российская не началась в массе своей. А первопричина – это невыстроенность русского капитализма. Я затрудняюсь подобрать более точное определение, чем «невыстроенность». Отсутствие среднего класса, отсутствие стабильности, отсутствие уверенной прослойки в обществе, которая живет достаточно спокойно, обеспеченно, понимая, что это их время.
У нас официальный порог бедности составляет $74, а в Польше – 320 евро. Разумеется, у них не все так контрастно, поскольку это корректный пример из Восточной Европы. Большая славянская страна, 40 млн. человек. В Польше только три еженедельника, порядка 200 тыс. экземпляров. У нас очень хорошим считается 50 тыс. экземпляров. Польша в четыре раза меньше нас. Итого, коэффициент 1 к 16. Ну и вообще, они производят впечатление страны, давно все решившей, ставшей на рельсы. Они еще при нео-коммунистах подали заявку и в НАТО, и в ЕЭС. И при «левом» Квасьневском, они и туда, и туда были приняты. Поэтому, позавчерашняя победа Качиньского, которая у нас воспринимается, как какой-то реванш, для них – просто нормальные качели от «левых» к «правым». Ничего другого. Общие соображения такие.
Разумеется, в этих условиях работать можно только на тот сегмент аудитории, который чувствует для себя это время своим, кто хочет реализовывать себя, кому нужна картина мира. У нас выросло число выездов за рубеж, но не выросло число выезжающих в сравнении с советским временем. Те, кто ездят, ездят чаще. Получается 10 миллионов. А ездит один миллион, как и при советской власти. Правда, тогда не существовало российской статистики. У нас много с чем нельзя сравнить, поскольку отдельной российской статистики, статистики по РСФСР, не существовало. Я пытался примерно тем же заниматься в «Намедни». Я имею в виду программу, которая выходила последние три сезона на НТВ – четвертый проект под этим названием. Стремление делать с одной стороны журналистику, с другой стороны, чтобы она была интересна, и собирала не только аудиторию, специально в ней заинтересованную. Это было целью.
Я хотел показать некоторые обложки для того, чтобы проиллюстрировать, что это возможно и в прессе тоже, как мне кажется. Это была обложка, когда российский рынок рекламы превысил $5 млрд. – «Реклама, русская душою». Это можно сделать только так, и ничего больше не пояснять. То есть, взять шоколад «Аленка», раскрасить его, как 38 цветных Мэрилин Уорхола, перефразировать Пушкина. Больше ничего с этим сделать нельзя. Или есть аудитория, которая считывает этот язык, которая будет благодарна, которая будет, что называется, «лояльная твоему бренду аудитория». Делать такую обложку, и еще при этом говорить: «Понимаешь, шоколад „Аленка“, он такой шоколад – советская святыня. Был такой Энди Уорхол, поп-арт. 38 цветных Мэрилин… А у Пушкина – „Татьяна, русская душой“. Так вот, мы имеем в виду сказать, что используются такие душевные образы, но они идут с американской агрессией». Это все бессмысленно. Это либо есть, либо нет. Вы должны просто сознательно выбирать, у вас этот язык ! или «от кого беременна Наташа Королева». Это не хорошо, и не плохо, это просто выбор. Леонид Парфенов считает, что большую часть времени он проработал и продолжает работать не в «амплуа», — он просто работает для себя. В свое удовольствие. Возможно, как раз в этом успешность всех его детищ. Будь то телепрограмма «Намедни» или стильный журнал «Русский Newsweek».
Огромное количество людей работает «в амплуа». Леонид Аркадьевич Якубович на самом деле пожилой, интеллигентный человек, читатель толстых журналов. В гробу он видал соленые огурцы, которые ему везут со всей страны. Это амплуа. Олег Попов не такой же в жизни. Вот и все.
Это обложка была единственная такая в России. Я полагал, что это – для нашей аудитории, что мы должны с такой обложкой выйти. Более того, это и есть вопрос профессии – решать, что у нас это так или не так, для нас это чересчур или в самый раз, или для нас это недостаточно. Я сначала собственноручно залил черным всю обложку, но потом мои коллеги настояли, и я с ними согласен – они были правы. Все-таки, два выноса – интервью Акаева и дочери, и интервью Невзлина – мы разместили. И то, на мой вкус, пересерьезили, потому что здесь должно было быть про кино. Я сейчас посмотрю, что там было. Тут был фильм «Звонок-2». По-хорошему, не надо было два политических интервью давать в выносах.
Была скандальная обложка про язык ЖЖ – «Новый русский язык, нах». Часть дистрибьюторов отказались распространять его в таком виде, и часть тиража вышла вот так. Собственно говоря, эта обложка существует в двух видах. Так она была представлена и в Книжную палату, и в Библиотеку имени Ленина. Потому что часть дистрибьюторов отказалась продавать обложку. Больше было тех, которые ничего не боялись. Там просто не все знают, что им придет. Может быть, они бы тоже отказались. Понятно, как возник смайлик: русский язык, значок смайлика, нарисовать натуральный язык. Было понятно, что без этого последнего оборота это будет неточно, это будет неправильный посыл, мы не то сделаем. Я тоже «умная Маша»: мы не стали совсем плотно забивать. Во-первых, видно. Во-вторых, сделали так, чтобы скорей бы хотелось рассмотреть, что там под этим.
А вот здесь баланс правильный – «Как я сидел белорусском застенке». Наш корреспондент, который был арестован. Как всегда, пишущих забирают вместе с демонстрантами, потому что по нему не видно, что он журналист, а потом дней десять упираются, поскольку не хотят признать, что переборщили.
Здесь – «Хайек решает все», когда она стала во главе. Бюст соответствующий. Просто тогда это обретает некоторый баланс, потому что будь один «Новый русский язык, нах», это казалось бы каким-то подростковым чудачеством. Если бы один «белорусский застенок», одна «Хайек» – это тоже… А все вместе – это внятно все нам показывает. Вот здесь была пятилетка Путина – «Так проходит слава Владимира». Здесь – жилье по ипотеке, а здесь – интервью «Jetro Tull» перед московскими гастролями.
Что еще вам показать? У нас была серьезная акция. Это была годовщина Беслана. Мы разыскали всех, кто на известных бесланских фотографиях. Мы их сняли в нынешней ситуации. Этот снимок был самым лучшим. Была еще Клара Сидакова – известная фотография. Известный символ – он был на обложке «Newsweek», он был на обложке «Paris Match» из мировых изданий – пожилая женщина несет маленького ребенка. Это Клара Седакова. Она была вместе со всей семьей: папа, мама, бабушка, дети – все пошли первого сентября в школу, поскольку там был один первоклассник. Это она внучку свою несет. А это она уже сейчас сфотографирована. Это вопрос выбора. Здесь мы дали на пяти полосах фотографии всех погибших. Долго собирали. Даже у комитета «Матери Беслана» были не все снимки. Все равно, четырех карточек не хватает. Кто-то просто уехал из города, не выдержав этого всего. Та же Сидакова не может ходить на процесс. Многие ходят на процесс по делу Нурпаши Кулаева. Этого требует их темперамент, общественная позиция. Сидакова не может зайти в зал суда. Кстати, здесь выносов не было. Просто мы так решили. Эльбрус Гогичаев несет Алену Цкаеву. Беслан, сентябрь 2004 и август 2005. Он выносил эту маленькую девочку, она была в числе освобожденных Аушевым. А мать осталась там с другим ребенком, она погибла. Он приходил на ее день рожденья.
Может быть и такое. Это у нас было к итогам MTV, когда стало ясно, что начинают сыпаться рейтинги радиостанций, которые работают только на попсе.
В принципе, задача «Newsweek» – смотреть, что меняется, и быстро реагировать на то, что изменилось. Или вот фотография, которая была много где взята на Западе, это наш снимок. Здесь заходная карточка. Неделю назад это тоже было нашим. Это одна из главных картин нальчикских событий. «Associated press», «Reuter» – много кто еще покупал у нас этот снимок. В американском «Newsweek International» он был. Нам есть внутренний тираж и международное издание.
Сегодня в программе «Московская колокольня» — главный редактор журнала «Русский Newsweek» Леонид Парфенов.
Его издание по формату подразумевает большой тираж. Соответственно, развитие «Русского Newsweek`а» должно идти по направлению роста тиража. Но вот у кого сейчас выгоднее отвоевывать позиции – у таблоидов или у региональной прессы, выдавливая ее с обжитого сегмента рынка?
Я не думаю, что мы можем отвоевывать какие бы то ни было позиции у региональной прессы. У региональной прессы задачи в такой большой стране, как Россия, совсем другие, чем у федерального издания. Я думаю, что и не у таблоида.
Мне кажется, что наша аудитория – это та, которая просто не выбрала себе издание. Я очень много езжу по регионам. В основном получаются пока миллионники. Через две или три недели буду в Челябинске. До этого я был в Перми, в Екатеринбурге, в Новосибирске. Я в основном выступаю в университетских аудиториях. Есть очень много людей, которые вообще не имеют привычки к чтению. Интернет. Может быть, иногда новости по телевизору. Я говорю о той аудитории, которая бы потенциально хотела бы читать, которой интересна картина мира.
Таблоиды – для нас это нереально. Во Франции это называется «журналистика для консьержек»: тетки, заведомые социальные аутсайдеры, сидят на вахте и читают про то, где в пьяном виде опять попался сын Депардье. У них нет своей жизни. Они живут чужой. Человек, который гадает – от Игоря Николаевы или от Тарзана беременна Наташа Королева… Нам нечего делать с этой аудиторией. У него нет своей жизни. Это не хорошо, и не плохо. Я сейчас говорю исключительно о медийном продукте. Тут во мне никакого высокомерия по отношению к работе коллег. Ради бога. Каждая собачка лает тем голосом, каким хочет. Есть латентная потребность.
Мои встречи со студентами – это попытка вести тот диалог, который им может предложить журнал для того, чтобы их раскачать на этот диалог. Может быть, у них будет возникать привычка чтения такого издания. Скажем, «Литературная газета» при советской власти начинала с тиража 100 тысяч, когда она была преобразована в общественно-политический еженедельник. А потом, по мере того, как закручивались гайки, становилось важнее что-то читать, по мере того, как она приучала аудиторию к такой форме общественного диалога, она росла. Она выросла до 4,5 миллионов. Был такой порядок цифр.
Конечно, смешно называться «Newsweek», и не быть общефедеральным журналом, претендующим на первое место. Но сегодня у нас вообще нет конкурентов. У всех смешные тиражи: и у «Коммерсант власти», и у «Итогов», и у «Огонька», и у «Эксперта» – у кого угодно. Кроме того, это издания, которые мечутся между массовым общественно-политическим изданием, и деловой прессой. Потому что там проще зарабатывать, легче идет реклама. Можно всегда сказать: «Да, у нас тираж 40 тысяч, но это прямым аудиториям, потому что нас читают бизнесмены. Поэтому у нас должна быть реклама „Ролекса“, и стоить она должна соответственно». Никто не научился работать на достаточно массовую аудиторию. Тираж 100 тысяч сейчас немыслим в России для изданий такого типа. Даже половину от польского тиража никто не может собрать.
Один из региональных журналистов – участников семинара «Клуба региональной журналистики» — высказал мнение, что сейчас роль «Литературной газеты» при советской власти стали исполнять глянцевые мужские журналы. Только в журналах типа «GQ» или «MAXIM» можно увидеть карикатуры на Путина, можно увидеть какие-то вольные высказывания о существующем строе, о «Единой России». Эта элитарная аудитория становится все более элитарной. Демократия становится чем-то дорогим, элитарным, красивым.
И вот что ответил на это Леонид Парфенов:
Какая разница, кажется мне это, или не кажется? Важно, что на самом деле. Да, общеизвестно, что либералистские ценности не входят в российскую потребительскую корзину. Кто хочет, кому это нужно, тот это получает. Это не вина и не беда этих изданий, это вина и беда общества. Если для этого есть такая аудитория, значит, она такая.
Я «GQ» и «Эсквайер» не читаю. Мне как-то неинтересно, хотя в «GQ» я человек года. Я не так много времени трачу на стиль жизни. Им это нужно, а другим это не нужно. Точно так же я не могу смотреть прямую линию президента по первому и второму каналу. Я нахожу это северокорейским телевидением. Но кому-то это не оскорбительно, кому-то это нормально. Ради бога. Смотрели же Доренко. Он же буквально «замочил» в переходе метро «Киевская» все шансы Лужкова стать президентом страны. Это вопрос аудитории в большей степени, чем лично позиции Доренко или тогдашнего владельца Первого канала, Бориса Березовского. Что имеем, то имеем. Бессмысленно на это сетовать.
Что мы будем рассказывать, что у нас было татаро-монгольское иго? Поздно отменили крепостное право? Бухарин не дал читать письмо Ленина съезду? Доклад Хрущева не напечатали? Горбачев был не последователь? Много причин, по которым оказывается, что тираж «GQ» совпадает с числом людей, которые полагают, что многопартийность должна быть подлинной. Это остается только констатировать. А еще низкая рождаемость. В результате нет сменяемости поколений. А еще отменили выборов губернаторов, поэтому все сидят по четвертому, по пятому сроку, идут уже на рекорд Леонида Ильича. Ну да. Все это есть. Что теперь, не жить? Значит, так. Просто тут не надо обманываться. А живем мы не в Лихтенштейне. Это известно.
Свое, особое мнение Леонид Парфенов высказал и по поводу развития в российских регионах средств массовой информации, в частности, прессы.
Я сам работал на областном телевидении. Как это раньше называлось: «Напугал ОМОН плакатом».
Есть очень разные перспективы. Как нет одного региона, так нет одной перспективы. Все зависит от того, какая ситуация в регионе. Есть в Екатеринбурге или в Новосибирске компании, которые, притом, что там лавируют по-всякому, вполне себе заняты журналистикой. Есть случаи, когда в регионе (особенно если небольшой, рынок не очень велик) СМИ одни государственные или откровенно заказные, рекламные. Другая ситуация. У меня на родине, в Вологодской области, всего 1,5 миллиона населения, огромная область, всего два больших города. Ясно, что в Череповце все принадлежит «Северстали». В Вологде, где нет внятного градообразующего предприятия, все от областной администрации. Разгула там не предвидится. Так что все очень по-разному.
Но вместе с тем, даже в условиях такой «серой шейки», когда все это смерзается и смерзается, есть формат городского издания, который в Москве тоже никто не выполняет. Мы недавно говорили с Рафом Шакировым, бывшим главным редактором «Известий», про небольшой супермаркет «Алые паруса», который находится в переулках возле Патриарших прудов. Угол Малой Бронной и Богословского. Если возле него поставить человека с фотоаппаратом, то за вечер он снимет и Александра Мамута, который зашел за бутылкой, и еще кого-то, и еще кого-то. Этого никто не делает, потому что никто «не ловит мышей». Даже в формате желтой прессы недоработок много. Просто, ремесло слабое. Просто, надо честно признать, что у нас не очень хорошая традиция в журналистике. При советской власти мы так все любили заниматься комментариями, так не ценили информацию, что рассуждать о времени и о себе – это мы мастера, а просто добытый факт – это у нас не очень.
Обмолвился Леонид Парфенов и о слагаемых коммерческого успеха руководимого им журнала «Русский Newsweek». Ведь издание такого журнала – дело затратное. Хотя для читателей он очень доступен. Например, в Абакане «Русский Newsweek» стоит чуть более 20-ти рублей.
Так где же деньги лежат?
Все очень просто. Будут читатели, будут и деньги. Все дело в содержании.
Поскольку это «Newsweek» с акционерами издательского дома «Axel Springer», то у нас разведены редакция и экономика. Я не занимаюсь рекламой, я не занимаюсь продажами. Я занимаюсь тем, что я редактирую журнал. Продажи растут. Все. Можно меня привлекать в качестве публичного лица журнала, чтобы я где-то там выступал и встречался с распространителями в регионах, выслушивая от них какие-то соображения, что-то объясняя им. Не более того. Разумеется, мы существуем исключительно как коммерческое предприятие. Никаких заказных вещей мы не печатаем. А разведение это преднамеренное. Потому что я не должен знать, какая у нас реклама размещается. Даже в разделе технических новинок мы можем ругать Samsung и хвалить Sony, а через две недели наоборот. И Samsung, и Sony у нас размещаются, но мы не должны про это думать. За этим будут всегда очень следить американцы и немцы.
Кроме того, я никогда не работал в формате «реальная политика», да еще в областном городе. Я не очень знаю, что это такое. Мне это напоминает следующее. В одном материале мне встретился фантастический оборот «махачкалинские политологи». А один репортаж начинался с фразы, которая была просто песней: «В элитных домах Сыктывкара». Дальше хотелось продлить: «Где золото моют в горах». Поэтому даже программа с таким названием на НТВ у меня ничего кроме хохота не вызывает, особенно, когда ведущий сообщает, что это «реальная политика». Мне как-то тошно. Люди, просто технически не подходящие для выполнения этой профессии. Ампутированный же не пойдет в балет. А здесь можно все, ящик: «Это же скопище идиотов! Придем мы, умные люди…». Главное, что говорится. Мы вернулись к той «умной голове», которая была в программе «Ленинский университет миллионов».
Я никогда не забуду, когда я хорошо понял, что советской власти каюк. В вологодском обкоме партии, где я чего-то такое объяснял, что «должно быть серьезно, но интересно», секретарь обкома по идеологии сказал фразу, от которой я просто замолк и все: «Скучно или не скучно – для пропаганды не критерий». Я понял. То есть, важность темы может искупать все, включая выключенный телевизор. Там очень важно, что они серьезно вещают. То, что не смотрят, уже не имеет значение.
В значительной степени, это происходит сейчас. Сейчас самая массовая аудитория телесмотрения федеральных каналов, это женщины «55+». Формулировка «Алло, вы нас потеряли», очень начинает относиться. «Сегодня Президент Российской Федерации встретился с министром здравоохранения Михаилом Зурабовым. Речь шла о реформировании», – когда это выдается за журналистику, это смешно. Сегодняшнему двадцатилетнему человеку, для которого английский не является отдельной профессией, который по проводам связан с остальным миром, смехотворна интонация заведующей учебной частью по воспитательной работе средней школы имени Дмитрия Карбышева.
А теперь бы я хотел привести разговор Леонида Парфенова с журналистом из Уфы. Ситуация для современной России типичная:
Журналист: Наша газета сама зарабатывает. Тем не менее, мы под жестким прессингом. У нас цензура достигла такой степени, что мы отправляем полосы каждый день, и они решают, что идет, что не идет.
Парфенов: Кто они?
Журналист: Наша мэрия. Вплоть до того, что у нас нельзя употреблять ни в каком контексте слово «чиновник».
Парфенов: А на Первом канале нельзя употреблять слово «гандбол», только ручной мяч. Ну и что? Все понятно. А учредителем является мэрия?
Журналист: Да.
Парфенов: Милые мои, что вы захотели?! Быть мэрской газетой, и не контролироваться мэром?! Это же не Англия, где «Би-Би-Си» – государственная корпорация, но Тони Блэру в голову не придет, что это его корпорация. Есть он, и есть власть, и есть государство. А у нас мэр, так он и есть начальник мэрии.
Журналист: Суть вопроса у меня в другом. У нас молодой редактор. Он хотел переломить ситуацию. Но теперь он говорит: «Я не могу рисковать коллективом, потому что вы со мной». Какова мера ответственности редактора? Вы это тоже прошли в «Намедни».
Парфенов: Я не очень хороший пример того, как я это прошел. Это вопрос выбора. Здесь не может быть никакого совета. Конечно, ситуация не предрасполагающая к тому, чтобы всем сняться с одного места, уйти, зарегистрироваться на другом, полагать, что удастся выходить отдельно: «У мэрии пусть будут другие люди с этим брендом, а мы раскрутим другой бренд». Очень сложно представить, что мэрия не будет против такой ситуации, что все будет нормально с типографией, которая в городе, наверно, одна. Даже с лимитами на бумагу. Ну, положим, что бумага у нас частная, так что это не сложно. А мэрия – это, наверняка, учредитель городской типографии. Это все понятно. Увы, это коллизии, которые мы постоянно переживаем. Да, общая тенденция такова, что лучше скорее не рисковать в нынешних условиях. К риску нынешнее время не очень предрасполагает. Дальше тут никто не может быть никаким советчиком. Если бы был инвестор, если бы на этом рынке были другие деньги…
Уфа, это еще зажиточный город. Какой объем рекламного рынка в Уфе, по-вашему? Это еще своеобразное представление Муртазы Губайдулловича о свободах. Они сильно крепче, чем общероссийские стандарты. Поэтому, не знаю. В Уфе точно не стоит рисковать. Во всяком случае, в условиях назначения глав регионов точно не стоит. Сколько Муртазе Губайдулловичу? 73 или что-то типа того? 69? Все впереди. Значит, он еще четвертую звезду не получил, Орден Победы, маршал – все еще впереди. Какие тут риски?
Сегодня в программе «Московская колокольня» — главный редактор журнала «Русский Newsweek» Леонид Парфенов.
Продолжим вопросом из зала:
Вопрос (Владивосток): У меня профессиональный вопрос. На телевидении информационные выпуски похожи один ни один, все начинаются с президента, заканчиваются международными событиями. Ничего нет о жизни самой России.
Ваш еженедельник информационный. В принципе, я тоже главный редактор. У меня в пакете есть деловая газета, еженедельник, и журнал. С журналом как-то все нормально, а с газетой… Мы теряем тиражи, проигрываем эти тиражи своей же интернет-версии. Я имею в виду, по подписке. Даже не «Коммерсанту»: «Коммерсант» вложил в дальневосточное региональное приложение $1 млн., пытаясь отыграть у нас позиции. Все бесполезно. У него тоже не получается. Не кажется ли Вам, что сегодня возвращаться к информационным еженедельникам – это вчерашний день. По всему миру информационные еженедельники проигрывают. Единственное, чем мы можем отыграть, только аналитикой.
Парфенов: Я согласен с тем, что если это просто информационный бюллетень, то кому нужны эти «прокисшие» новости через неделю? Конечно, нужно делать так, чтобы «создавать прибавочную стоимость». Чтобы кроме информации, кроме новостей это шло бы куда-то дальше.
Если посмотреть на мировую прессу, то никакой утраты позиций «Times» или «Newsweek» не существует. Нет этой проблемы. Самим определением формата ничего не объясняется. Вопрос законов жанра.
Еженедельник должен работать, как еженедельник. То есть, надо с самого начала понимать, что мы выходим после всех, тема до нас «разрыхлена». До какой-то степени это может считаться преимуществом. Люди: «Да, всю неделю все кричали. Это надо посмотреть. Чего они про это скажут?». Так же и еженедельные программы, которые уже 10 лет переживают бум в России. Каждый канал считает своим долгом иметь еженедельную программу. Они до какой-то степени выполняют функцию инвентаризации событий недели. До какой-то степени они будет дальше, шире, богаче. В принципе, даже если идти по сугубо информационной канве, у человека есть потребность пережить, переосмыслить события еще раз, если конечно это правильно сделать. Если правильно подавать это, как что-то, что еще нужно, кроме того, что про эту новость ты и так знаешь.
Что оттого, что всю неделю пели про «Электрон»? Это совершенно не исключает выход в воскресенье или понедельник большого материала про то, как мы вообще добываем рыбу близ Шпицбергена, какие у нас стандарты. Конечно, работая в «Намедни», я все бы эти виды покрутил, показал на свет, замерил бы размеры этой клетки. Какую-нибудь тюльку бы принес и показал, как у нас меряют от носа до хвоста, а у них – от жабр до предхвостья. Поэтому у нас разные 15 или 16 сантиметров получаются. И объяснить, что это всегда так: мы все время «тырили яблоки из огорода соседа», просто в этот раз партошней зацепились за забор, вот и все. И что это за ржавая посудина, этот «Электрон», кому все принадлежит. И как распался бывший Минрыбхоз. Фирма, в которую входит «Электрон», имеет еще один корабль. Больше ничего нет в этом «тюлькином флоте». Это же «бочка арестантов», которая едва «наживлена», едва «надкусана» была в течение недели. Ну и норвежцев хотелось бы посмотреть поподробней. Были у Вадика! Глускера из Трамсе пара репортажей. Разговор с папашей того девятнадцатилетнего пацана, который попался нашим в качестве фактического заложника. Уклад норвежской жизни. И вообще, это представление. Норвегия – самая зажиточная на душу населения страна мира. Конечно, это встреча двух цивилизаций – «два мира, два детства». Это тоже вещь, не объясненная. Я не думаю, что кто-то отдавал отчет себе, что мы здесь сталкиваемся с самыми благополучными людьми на свете. Средний норвежец имеет доход выше, чем даже средний кувейтец. И тут наши, которые на такой ржавой посудине. Понятно, что люди, рискуя жизнью, выходят в море на таком тазу. Будут ли они думать о жизни этих мойв? О какой экологии рыбы может идти речь, когда тут экология людей страдает. Он же выглядит металлоломом, место которого на вечном приколе.
Участник семинара, журналист из Пензы, рассказал, что во время визита Владимира Путина в его город, в президента бросил яйцо местный нацбол. И об этом сообщило только одно федеральное издание – «Коммерсант».
И вот что сказал на это Леонид Парфенов:
Не знал. Попал? Вы говорите «кинул». Это по-русски не означает результата. «Бросил в сторону президента» – это будет точно, а «кинул» – это значит, попал. Я так и почувствовал, что не попал.
Журналист: И одно региональное издание, в котором я работаю. Местные СМИ губернатор убедил об этом не говорить. А федеральные сами догадались. На ваш журнал оказывалось давление из Кремля, из других структур?
Парфенов: Нет. Это невозможно. Как вы себе представляете? «Русский Newsweek», издатель «Axel Springer». Такого быть не может. Пока этого быть не может. Ни от чего не надо зарекаться. Мне когда-то казалось, что гимн Александрова – это невозможно.
Мой учитель, Александр Евгеньевич Бовин, мне рассказывал (для меня это было представлением о политической возможности и невозможности), как они готовили доклад на двадцатилетие Победы. Были очень тяжелые перетягивания каната по поводу роли Сталина. В принципе, предполагалось, что от двадцатилетия Победы будет полуреабилитация Сталина произведена. И Суслов, и многие другие настаивали. В том числе тогда первый раз вставал вопрос о том, чтобы вернуть Сталинград. Тем более что Сталинград стал Волгоградом всего за четыре года до этого. Это могло выглядеть на время ошибочкой. Это всегда очень несложно отмотать назад, если это было сравнительное недавно. Бовин объяснял, что Брежнев, притом, что он был сталинистом, очень гордился, что его Сталин выдвинул из первых секретарей Молдавии, политически понимал, что это нельзя. Нельзя снова сказать: «Великий Генералиссимус».
Фарш невозможно провернуть назад. Мне так когда-то казалось про гимн Александрова. С одной стороны, мне кажется невероятным, что мировые бренды ушли бы с журнального рынка. Как теперь Россия без «Космополитена», без «GQ»? Наверно, это возможно. Не верится, но «никогда не говори „никогда“.
Все эти рассказы о каком-то особом пути – ерунда. Путь будет все равно европейским. Мучительно, долго, не так, с закоулками, с оговорками, не прямой дорогой, с торможением. В Азию нам нечего соваться. Там у нас точно никаких шансов нет. Где-то меж жерновов Китая и Японии – там мы точно не выдержим. А между Польшей и Германией – это вполне проканает. Если русскому человеку дать возможность куда-то плыть, он всегда плывет на запад. Это как Маяковский первый раз увидел Есенина. Он был в крестьянской поддевке. Тот сказал: „Вы забудете это все“. А тот на него бросился с кулаками. Через две недели оказался в костюме-тройке, „в лайковых перчатках смуглая рука“. Так происходит со всеми, несмотря на все рассказы, как нам дороги сарафаны и кокошники.
Иногда в регионах говорят, что помимо „Ведомостей“ и „Коммерсанта“ читать нечего, — местная пресса не способна с ними конкурировать.
В свете этой тенденции Леониду Парфенову был задан вопрос: „Общероссийское издание в смысле содержания – что это такое?“
В смысле содержания, мне кажется, что „Newsweek“ может претендовать на то, чтобы быть общероссийским изданием. У нас очень много внутренней, региональной жизни. Много столичной. Наверно, имидж у нас все равно столичного издания. С таким-то названием. С таким количеством латинских букв в названии. Но и мира мы даем много. Скажем, мы были на референдуме в Ираке. Польские выборы мы давали. Голосование по поводу Турции в ЕЭС. Мы сами полетели на Чукотку. И прочее.
Все определяется в этом случае тиражом. Содержание может быть, каким угодно. Без тиража, предполагающего то, что это издание доходит до каждого десятого потенциального читателя, смешно говорить об общефедеральном издании. Просто нет влияния. Это же не может быть продуктом. Вот он создан, как продукт общефедеральный. Но при этом он не имеет общефедерального распространения. Это бессмысленно. Значит, он существует просто как модель. Страна на нем по-прежнему не ездит, он из КБ так и не выкатился.
Я это не очень понимаю. Понятно, что в нынешнем развитии у нас „Коммерсант“ или „Ведомости“. Вообще, „Financing Times“ и „Old Street Journal“ – это и в Англии, и в Америке для тех, кто является юридическим лицом более, чем физическим. То есть, это не для читателя, а для предпринимателя. В самом предпринимателе не для человека, а для этой функции. Это вопрос нужности. Это абсолютно другой мотив покупать такое издание. Я в этом формате никогда не работал. Мне это не очень интересно. „Коммерсант“ – штука пошире, это „Times“, но с большим деловым блоком. Хотя все мои знакомые бизнесмены достаточно критично относятся к „Коммерсанту“ как к деловому изданию и больше любят „Ведомости“.
Ведущая: Про „Коммерсант“ когда-то очень хорошо сказал Миша Бергер: „Коммерсант“ – это газета „Версия“ в бизнесе: может быть, а может не быть». Одна из точек зрения вот такая.
Парфенов: Самого Бергера или кого угодно из классиков нашей деловой прессы мне читать просто скучно. Я в газете «Ведомости» могу просмотреть первую и вторую политические полосы и прочитать четвертую полосу – комментарии. Компании и рынки мне неинтересны. Вообще, я не очень понимаю журналистику, посвященную IPO. Или это не совсем журналистика. Она живет по другому закону. Там, когда человеку нужно, то это может быть и без фоток, и с любым заголовком. У них был какой-то заголовок «Николаевский глиноземный». Все! Это было название! Тогда честнее бюллетень. Тогда мне не очень понятно, зачем мне тактильное ощущение, зачем мне это брать в руки. Это некоторая сводка. Чем это отличается от Интерфакса, просто хорошо подобранного, хорошо структурированного, разложенного? Тогда это скорее вопрос поисковой системы, чем редакции в моем понимании. Я вышел из понимания «интересно» как главного критерия журналистики.
Теперь о канонах профессии. Часто журналистам, которые работают в горячих точках, приходится сталкиваться с такой проблемой, как этика преподнесения того или иного материала, — приходится освещать какие-то ужасные, страшные моменты. Какой критерий для себя в этом отношении выбирает герой сегодняшней программы? С точки зрения морали – что можно говорить, а что нельзя?
Я считаю, что можно все говорить. Дальше все в каждом конкретном случае. Вот и все. Правила «Би-Би-Си» нахожу абсолютным идиотизмом. Это их монастырь и их устав. Оттого, что это «Би-Би-Си», у меня никакого ощущения благоговения не возникает: вот, какие они культурные. По-моему, это чушь. Ужас должен быть ужасом. А страх должен быть страхом. Потому что тогда начинается смещение. Ужас становится только страхом. Страх становится только испугом. Испуг становится только «Ой!». А про «ай» уже можно вообще не писать. Это непонятно. Журналист сам человек. Почему он должен все время думать, что он какое-то отдельное существо, которое может воспринимать все, а читатель – это другое существо, которое все воспринимать не может? Это что-то такое надмирное, это уже какая-то божественная функция. Мне кажется, что должно быть все. От того, что что-то ужасно, мне не кажется, что это перестает быть информацией. Значит, подход должен быть, как к информации. Это нужно, потому что ! без этого непонятно, что произошло. Один критерий – нужность этой информации для точной передачи сути происходившего. Если человека убили, я не призываю этот труп смаковать. Но то, что он должен быть, для меня это очевидно.
Журналист: Часто возникает вопрос. Туда-то напали бандиты. Сказать, что это были чеченцы, значит дать кому-то возможность провокации, возможность сказать: «Иди, бей чеченцев».
Парфенов: Чеченцев бьют или не бьют не потому, что читают газеты. Есть у меня такое серьезное подозрение. Это все чушь собачья. Эти рассказы: «Пойми, старик, ты должен знать, в какое время мы живем . На чью мельницу льешь воду?». Ну и ради бога. Ну и пусть они говорят. Если по гамбургскому счету, это все фигня собачья. Все эти рассказы. Есть информация. Она самоценна. Она туда или сюда играет. Что, кто-то не знал, что ингуши захватили Беслан? Это какая-то ерундистика. Солженицына считали антисемитом оттого, что он написал фамилии руководителей Гулага, которые были выложены дерном на склонах Беломорканала. Он их просто переписал из книжки под редакцией Максима Горького. Что делать, если начальником Гулага вначале был Берман, а потом Фельдман? И дальше что? Это информация. А то, что кто-то будет это трактовать, как сионизм или антисемитизм… А Левитана звали Исаак Ильич. На чью мельницу это льет воду? Это мы до чего угодно дойдем. А если русские убили? Или это можно, пото! му что это большая нация? А может это антирусские настроения спровоцирует? У капитана Ульмана нерусская фамилия. Стали люди от этого относиться к немцам хуже? Я думаю, что он немец. Не думаю. Это Шабалкин придумывает, а не господь бог.
И на этом закончим.
Героем сегодняшней программы «Московская колокольня» был Леонид Парфенов – ныне главный редактор журнала «Русский Newsweek».
Его мнение о современной российской прессе помог услышать Дмитрий Осеев.
Программа выходит в эфир благодаря «Клубу региональной журналистики» и доброй воле «Радио Абакан».
