Программа №9, ведущий — Яна Метельская (жирным выделен текст докладчика).
Программа вышла в эфир 15 декабря:
Гость сегодняшней «Московской колокольни» — журналист Александр Архангельский, всем, поправлюсь, — многим он знаком по своей телевизионной деятельности. Архангельский – это тот человек, который ведет на канале «Культура» программу «Между тем», еще он заместитель главного редактора газеты «Известия».
Выступление Архангельского, фрагменты которого вы сегодня услышите, адресовано коллегам по профессии, журналистам из разных российских уголков. В нем много специфического, и все же мы решили дать его в эфир с минимальными сокращениями. В конечном счете, то о чем он будет говорить, касается каждого.
Александр Архангельский считает, что в нынешнее время словосочетание – «свобода слова» — многими воспринимается как красивая фигура речи, полная благородства, однако смысл ее ускользает. А понятие это очень важное. По мнению Архангельского вопрос о свободе слова – это вопрос о выживании страны. Только вот кто является обладателем этой самой свободы слова?
Итак, является ли журналист обладателем и распорядителем свободы слова?
Говорит Александр Архангельский:
С моей точки зрения, нет, никогда, ни при каком социальном, политическом или экономическом устройстве – ни при советской власти, ни в абсолютно свободные 90-е годы, ни на Западе, ни на Востоке. Потому что журналист всегда является наемным работником, и его деятельность по определению ограничена целым рядом устных, письменных и прочих соглашений, как оговоренных, так и подразумевающихся.
Пойдем по ряду ограничений, которые распространяются на журналиста. Любое издание, так или иначе, позиционирует себя на рынке. Это уже ограничение. У любого владельца есть свои интересы на этом самом рынке, и это тоже ограничение. Другое дело, что есть умные владельцы, которые понимают, что издание… Мы используем слово «издание» по отношению к любой форме информации – радио, телевидение, печатное. Любой умный владелец понимает, что помимо того, что это его медийные ресурсы или способ вложения денег – это и потенциальный бизнес-ресурс, то есть то, что можно продать. Хорошо можно продать только то, что имеет хорошую репутацию. Если он будет слишком заставлять обслуживать свои интересы в других областях, то он никогда не продаст этот ресурс на выгодных для него условиях. Поэтому умный владелец выстраивает отношения с принадлежащим ему изданием сложно. По отношению к разным ресурсам ведет разную политику.
Безусловно, умный человек, как бы мы к нему ни относились – Борис Абрамович Березовский. Для него ОРТ был чисто политический ресурс, не связанный ни с какими репутационными приобретениями. Поэтому ОРТ использовалось жестко, беспринципно и по ОРТ эпохи Березовского могли передать любую информацию, дать любую оценку.
В частности, помню, как во время «второй информационной войны» в 1999 году по ОРТ объясняли, что Гусинский – еврей, и поэтому для него еврейский конгресс – это прикрытие. Там же Березовский объяснял, что и Явлинский наполовину еврей и т.д. То есть, он был борцом с «сионистским заговором», когда это было нужно.
Другой ресурс – это газета «Коммерсант» и Издательский дом «Коммерсант», владельцем которого он является. Это репутационный ресурс. Понятно, что здесь вторжение в репутационную политику понижает статус. Понятно, что этот статус в таком случае не сможет работать на репутацию Березовского за границей, поскольку бывший олигарх – это одно, а владелец респектабельной газеты, олицетворяющей эту самую «свободу слова» – это нечто другое. Здесь более тонкая работа. Здесь он публикует то, что ему нужно под маркой «на условиях рекламы», что позволяет редакции дистанцироваться от некоторых своих публикаций. Ярчайший пример, наверное, в истории отечественной журналистики, когда одна из публикаций Березовского в принадлежащей ему газете «Коммерсант» сопровождалась заметкой от редакции о том, что стиль и орфография подлинника сохраняются. Это уже предел допустимого в отношении с владельцем.В газете «Известия», которая до недавнего времени принадлежала холдингу «Интеррос», и замредактора которой Архангельский является, происходит то же самое. Все рекламные материалы, касающиеся других бизнесов «Интерроса», публиковались на основе рекламы, то есть с обозначением рекламной рубрики.
Для чего это делается? Во-первых, для сохранения реноме. Во-вторых, для того, чтобы, когда друзья-коллеги и кураторы из Кремля звонили Потанину и просили его, чтобы он что-нибудь разместил в газете без обозначения рекламной рубрики, он отвечал: «Ребята, не могу – там работают такие звери, что даже меня заставляют платить за эти публикации». Тем самым информационное поле как бы отмывалось.
Естественно, даже здесь существуют легкие, но все же ограничения. Понятно, что газета никогда бы не стала подробно рассказывать о каком бы то ни было конфликте, связанном с деятельностью группы «Интеррос». И она, естественно, лавировала, когда возникал конфликт, между интересами владельца и необходимой подачей информации.
Пример из деятельности группы «Интеррос». Группа «Интеррос» проиграла выборы мэра в Норильске. В городе, который фактически принадлежит этой самой группе, мэром становится один из регионалов, враг Норильского комбината. Может ли не рассказать об этом газета, претендующая на федеральный статус? Не может. Может ли об этом рассказать газета, принадлежащая холдингу «Интеррос»? Не может. Выход такой: помещается крошечная заметочка в «стакане» новостей – галочка поставлена, информация есть. Но по существу информации нет, потому что мы прекрасно понимаем, что эта информация закопана вглубь, то читатель до нее не докопается.
Тем не менее, сказать, что журналист свободен в том, чтобы ставить или не ставить ту или иную информацию, свободен в том, чтобы принимать решение о том, какой объем информации он выдает, о том, что идет на первую полосу, что идет на первое место в верстке новостей, а что закапывается вглубь – конечно принимает решение не он. Это решение всегда компромиссное. Всегда. Даже в самых респектабельных изданиях.
Ограничением в журналистике являются и государственные интересы. Они есть везде, они есть всегда. И всегда есть и будут договоренности между крупными медийными корпорациями и власть предержащими, — говорит Архангельский.
Это не значит, что везде есть свое Политбюро или Администрация Президента. Но это значит, что всегда есть формальные и неформальные соглашения между владельцами и государством. Они есть и в Соединенных Штатах – самой либеральной стране мира, в стране, где в отличие от европейского законодательства любое покушение на свободу слова действительно воспринимается как преступление. Даже там эти неформальные отношения имеют место. Другое дело, как решаются конфликты, возникающие в таком случае.
Один из самых ярких примеров последних лет, когда некий фильм, который был заказан журналистом корпорации CNN, не был поставлен в эфирную сетку по просьбе администрации Буша. Но в таком случае с авторами заключили соглашение, выплатили им отступные в размере $1,5 млн. и закрыли дело. Это предмет финансовой договоренности. Но это тоже ограничение. Это цивилизованное ограничение, но ограничение. Просто у нас бы сломали об колено, а там договорились за деньги. Деньги умиротворили враждующие стороны.
Журналист всегда зависим. Есть разные степени зависимости. Предел мечтаний журналиста – это когда закон четко прописывает, где он свободен по отношению к нанимателю, где не свободен, где он свободен в том, какую информацию подавать, а где не свободен. И насколько можно это в законодательство прописать. Мы должны бороться не за то, чтобы журналист обладал свободой слова, а за то, чтобы была предельно уменьшена степень его зависимости. Это предел наших мечтаний, если мы реалисты. Если мы будем бороться за свободу слова, то мы ничего не получим. Журналисты не распоряжаются свободой слова.
Однако журналисты могут. Мы можем бороться за нечто реальное. Реальность состоит в том, что мы можем сокращать пределы нашей зависимости по закону.
Является ли обладателем и распорядителем свободы слова владелец газеты, радио, телевидения.
Надо понимать, что владельцем может быть государство, это может быть частный бизнес, это могут быть сами журналисты. Архангельский считает, что нет – не может владелец издания быть распорядителем свободы слова. Потому что на пути владельца к лелеемой свободе слова возникает череда внешних и внутренних барьеров.
Во-первых, ограничение ставит потребитель, которому нужно продавать продукт.
Совсем недавно мы были свидетелями довольно забавной истории, как Тэд Тернер, основатель корпорации CNN, встречался с журналистским коллективом. О чем говорил основатель и владелец этой корпорации с журналистским коллективом? О том, какое безобразие, какую чудовищную информационную политику проводят эти проклятые журналисты. О том, что у них четыре включения в день с процесса Майкла Джексона – прямых репортажей, авиасъемок со всех точек, показано, как кавалькада машин выезжает в ранчо Майкла Джексона – подробностей несколько часов. А о том, что происходит в Верхней Вольте и в Урунде, не знает никто.
Вопрос: на следующий день после этой встречи переменилось ли что-нибудь в информационной политике CNN? Ответ: ничего не переменилось. Потому что журналисты CNN находятся в той же самой ловушке, в какой находится Тэд Тернер, создатель этой корпорации. Они должны продавать информацию. Потребитель требует этой информации. И они могут пожертвовать частью этой пошлой, глупой, тупой информацией «о жизни уродов», как выразился Тэд Тернер. Но они не могут ее закрыть, потому что они – рыночная корпорация. Они могут куда-то подвинтить очень важную, но не востребованную информацию, но они не могут поменять соотношение. Соотношение всегда будет не в пользу объективной картины, а в пользу рыночного запроса.
Значит, это ограничение действует? Действует. Несомненно.
Тогда вопрос: кому же принадлежит эта самая, желаемая нами, свобода слова?
Она принадлежит обществу. Не нам, не им, а обществу.
В каком смысле? В том смысле, что общество должно иметь множество источников информации, каждое из которых ограничено, каждое из которых внутренне не до конца свободно, хотя стремится к тому, чтобы расширить пределы этой свободы. Но из этих потоков информации можно сконструировать свой собственный образ реальности. Я подчеркиваю, это очень важно – образ реальности.
Когда говорят, что журналистика отражает реальность – это глупость. Она не отражает реальность. Она создает ее образ всегда. Потому что жизнь состоит из бесконечного потока фактов, и в тот момент, когда мы выбираем из этого потока те факты, которые мы считаем нужным осветить, мы уже занимаемся конструкцией. Журналистика может быть адекватной, но она не может быть объективной. Она может быть адекватной. И та картина мира, которую мы создаем, она адекватно тому, что вокруг нас происходит, или она фантастична. Она включает в себя принципиально важные элементы окружающей нас реальности, или она состоит из мифологем, которые мы конструируем.
Все претензии, которые предъявляются к российскому телевидению сегодня – это претензии, что оно не объективно. Но оно не должно быть объективным. Оно не адекватно. Потому что, то, что второстепенно в жизни, оказывается первостепенным на телевидении. То, что обсуждается всеми, не обсуждается на телевидении. И картина возникает неадекватная. Но не будем себя тешить иллюзией, объективной картина не может быть никогда. Она может быть адекватной или неадекватной.
Когда общество имело доступ к свободе слова? В 90-е годы оно имело доступ к свободе слова? Имело. Хотя каждый отдельный журналист скажет, что он в 90-е годы был предельно несвободен в тех корпорациях, внутри которых он работал. Владельцы были несвободны по отношению к экономическим обстоятельствам, договоренностям с властью. Но общество картинку имело. Оно имело картинку, имело доступ к разной информации и могло все-таки сконструировать тот образ, который был адекватен существующей реальности.
Начиная с 1993 года это было обеспечено тем, что у олигархов были разные интересы. Они боролись за разное. Поэтому у каналов и газет, которыми они владели, были разные картины реальности. Благодаря этому потребитель, то самое общество, переключая кнопки, получал разные образы, накладывал их друг на друга и получал объем.
Далее в программе:
Самая страшная цензура – цензура среднего звена.
Информационная повестка дня: погода и «Кабачок 13 стульев» в 70-ые, криминал и «Аншлаг» — сегодня.
Слушаем журналиста Александра Архангельского.
Вторая проблема состоит в том, что ни один владелец СМИ, ни в одном регионе не может твердо сказать заранее, за что ему снесут башку. Не знает, его не предупредили. Так с ним не договорились. Поэтому он в ответ не может сказать главному редактору, за что снесет башку ему. Главный редактор, в свою очередь, не может заранее сказать, за что он снесет башку выпускающему редактору, который поставил тот или иной материал. Значит, нет системы контрактов, в которых прописана мера ответственности, не имеет значения – формальных или бумажных. Поле договоренностей отсутствует. Тогда начинается цензура, не прописанная сверху, а возникающая по факту. Эта цензура гораздо более страшная, потому что это цензура внутреннего страха, вдохновенного страха. И мы все прекрасно знаем, что именно с этой цензурой, прежде всего, имеем дело.
Кроме руководителей федеральных каналов, никто не взаимодействует с Кремлем. Только их бедных возят мордой об стол раз в неделю. Всех остальных никто не трогает, никто не звонит из Кремля. В крупные газеты, точно совершенно, никто не звонит и не ругается. Звонят с просьбами: «Тут такая-то акция, вы расскажите что-нибудь».
Кто занимается этой цензурой? Занимается среднее менеджерское звено, потому что оно самое страдающее из всех звеньев этой цепочки. Потому что на него давят снизу журналисты, сверху – главный редактор и владельцы. И поэтому те, кого стирают в кровь, те вынуждены нивелировать информацию, сглаживать ее, выстирывать и т.д.
Ощущение, что есть какой-то центр цензурного управления, которое останавливает потоки информации – ерунда. Нет такого центра. Есть то, что я называю «цензурой среднего звена».
По мнению Архангельского, именно этот род цензуры уничтожает свободу слова. Ту самую свободу слова, которая принадлежит не журналистам, а обществу, Это отсутствие единой политической «повестки дня». «Повесткой дня» Архангельский называет круг вопросов, тем, которые могут обсуждаться в любой точке страны, независимо от региональных, имущественных, культурных, религиозных, расовых и прочих различий людей. По мнению Архангельского СМИ, так или иначе, всегда балансируют между запросом потребителя, а это запрос «хлеба и зрелищ», и той единой повесткой дня, которую формулируют элиты.
Такая повестка дня в 90-е годы была. Это был выбор – демократия или авторитаризм. Рыночная экономика или социально управляемая экономика. Это те споры, которые в 90-е годы были актуальными, пока существовала открытая политическая журналистика. Сегодня эти споры отсутствуют. Что стало единой повесткой дня для всей страны? Какие программы смотрят по всей стране в любой ее точке? Криминал и развлечения. «Кривое зеркало», «Аншлаг». Причем, руководители канала «Россия» обсуждали перспективы закрытия «Аншлага». Они посидели, посчитали и поняли, что если они закроют «Аншлаг», то телеканал «Россия» можно закрывать. Это главный источник дохода.
Что из этого следует? Ничего хорошего. Потому что в последний раз мы в нашей новейшей истории с такими обстоятельствами сталкивались в 70-е годы. В 70-е годы не было никакого телевидения, кроме государственного. Доверия к государственному телевидению не было никакого. Программу «Время» смотрели все, но все чего ждали? Ждали, когда будет про погоду. Это была главная политическая информация. Или ждали сообщения о смерти. Это была главная политическая повестка дня для страны. Вторая программа, которую смотрела вся страна – это "Кабачок «13 стульев». Развлечение и погода – это то, что в любой точке страны поверх региональных, религиозных, имущественных и прочих различий, обсуждалось.
Какая была цена нефти в эти годы? С 1979 года, после иранской революции, цены на нефть пошли на мировых рынках вверх. При пересчете на сегодняшний доллар с учетом инфляции цена на нефть в 1982 году достигала $84 за баррель. Цифры были другие, но если пересчитать доллар, который прошел несколько инфляционных витков, примерно, $84–50. Это 1982 год, последний год жизни Леонида Ильича Брежнева. В середине горбачевского правления в тогдашних ценах цена на нефть достигала $9 за баррель. Если пересчитать, получим $12–13. Как в 1998 году.
Что произошло к 1991 году? Страна, которая не имела единой повестки дня, которая не нашла никаких точек информационного пересечения, которые бы объединяли людей поверх различий, развалилась. Это, на самом деле, вещь страшная. Информационное единство не менее важно, чем единство законодательное и единство исторических интересов, социальных интересов.
Не бывает стран в мире, которые жили бы в разрозненном информационном поле. Конечно, в Америке всегда главным каналом будет канал региональный, канал штата. Главной газетой всегда будет газета штата, а не федеральная газета. Но есть национальная повестка дня, и она не прописана никаким Политбюро, она не проговорена никакими соглашениями между властью и обществом. Но она сидит в головах людей, и люди сквозь эту призму смотрят на происходящее.
Почему в Америке не нужно иметь министерства образования, формирующего единые стандарты образовательные для всей страны? Потому что там эти стандарты (я имею в виду идеологические предметы – история, литература, география), они все сидят в головах у людей. И если кому-то придет в голову написать учебник, расходящийся с единым представлением о стране, в которой живут американцы, этот учебник будет отторгнут школой. То же самое с телевизионными программами. Там есть оппозиционная точка зрения, там есть точки зрения проправительственные – какие угодно. Но тот, кто выйдет за пределы этого единого информационного поля, будет, отторгнут нацией в целом…
Ведь национальная идея – это вещь очень простая, и в ней тоже не бывает информационного поля. Ну, какая национальная идея во Французской республике? Свобода, равенство, братство. Три простых слова, они из поколения в поколение воспроизводятся. Эти базовые ценности объединяют нацию. Какие простые принципы были в Российской империи? Православие, самодержавие, народность. Это то, что можно принимать, можно не принимать, но это понятно и доступно всем. В Америке – индивидуализм, «американская мечта», то, что написано на долларе, «В Бога мы верим». И так далее. Все очень простые вещи, доступные всем. И на этом держится это единое информационное поле.
У нас в качестве национальной идеи предлагается удвоение ВВП. Я не спорю, это очень важная задача. Для экономики это очень важная политическая задача. Но это по определению не может быть никакой единой повесткой дня для страны. Во-первых, 99% население не знает, что такое ВВП. Они знают «Владимир Владимирович Путин» – вот что такое ВВП. Ну, 90% не знают. Я готов даже на 80%. Но все равно большая часть страны не понимает, что такое ВВП и почему эта задача так важна. Им же не объяснили, что если не будет удвоения ВВП, то страна развалится. Вот сохранение страны, для чего нужно и экономику развивать – это понятно.
При этом страна единственная из сегодняшних на карте, которая живет не просто в разных экономических и географических условиях. Я бы сказал, что подчас – в разных эпохах. У нас есть феодальная Чечня, где действительно эпоха феодализма. Там законы и правосознание, которое было в эпоху феодализма. До Москвы, которая пыжится, делает вид, что она европейская столица, хотя она восточно-азиатская столица. До Петербурга полунищего. С одной стороны амбициозного. Но все это – разные уклады, разные гражданские состояния. И в такой стране не иметь единой повестки дня – это слишком большая роскошь.
Поэтому свобода слова, принадлежащая обществу, нужна, прежде всего, для сохранения страны. Только в дискуссии, только в постоянных разговорах открытых, без страха за то, что тебе снимут башку, возможно проявление этих болевых точек, которые едины для всех. Они существуют.
Вместо этого у нас развлечения. Есть «Аншлаг» для бедных, и есть программа Владимира Соловьева – это «Аншлаг» для богатых. Соловьев «поймал Жар-Птицу». Он действительно угадал то, на что сделана информационная ставка. Он делает это лучше всех, он блестящий журналист. Но что такое его программа? Почему она сейчас наиболее популярна? Потому что это пародия. Это пародия на все виды публицистической, политической журналистики. Там есть пародия на ток-шоу, там есть пародия на интервью, там есть пародия на дискуссию, там есть пародия на публицистику. Это то, что нам рассказывает в виде сказки сам Владимир Соловьев. Это набор пародий. Это «Регина Дубовицкая» для богатых.
И размываются последние остатки единого информационного поля. Что, с моей точки зрения, грозит России в ближайшие годы? В данном случае вопрос о свободе слова – это вопрос о выживании страны, а не только о нашей профессиональной состоятельности.
