Как мы дошли до жизни такой? Это удивительная история. Дело в том, что у каждого была своя история из тех, кто создал и потом пришел на "Эхо Москвы, но истории похожие. Потому что это все заключается в одном вопросе, который возник в какой-то момент, когда мы получили возможность задуматься о том, что такое радио, что такое журналистика, что такое наша функция. Достаточно задуматься об этом. Получилось так, что несколько человек, вся компания, задумались о каких-то основных вещах. Почему? Как это делается? Такие простые вещи. Почему, когда ты чиркаешь спичкой по коробку, там возникает огонь? Почему ветер – оттого, что деревья качаются, или наоборот? Такие дурацкие вопросы. И мне кажется, что надо себе задать дурацкий вопрос.
Сережа Корзун – мой соученик по Институту иностранных языков. Так получилось, что почти все, кто основывал «Эхо Москвы» – не журналисты по профессии, то есть не имеют дипломов журналистских факультетов. Получилось, что все получили гуманитарное образование, а потом, в массе своей, и негуманитарное. К нам приходили люди из любых областей – математики, физики, повара-специалисты по десертам. Владимир Варфоломеев, на мой взгляд, один из лучших информационных журналистов, структурирующих информацию, доводящий ее до очищенности невероятной – специалист по десертам. Это человек, который решил сам себя сделать, и поэтому он и задавал себе все эти дурацкие вопросы: а зачем это нужно, что это такое и с чем это едят? В прямом смысле этого слова.
Так вот, получилось так, что мы все попали. Если вам когда-нибудь расскажут, что в советские времена к бесплатному высшему образованию, которое мог получить каждый, было еще распределение, которому мог подвергнуться каждый по своей специальности, с достойной зарплатой, помогавшей ему обеспечивать себя и семью – это не совсем правда. К концу Советского Союза, советской власти в доперестроечной форме, все вылилось в синекуру, в убожество. Все кричали: «Нам не хватает учителей!» А было, например, перепроизводство а-ля «депрессия 1929 года, Соединенные Штаты» преподавателей иностранного языка. Решили просто получать гуманитарное образование. У нас на 80 человек курса было два места по специальности, а остальные три-четыре – то, что называл мой папа «наушной деятельностью». У нас вдруг появилось удивительное распределение. В 1979 году построили гостиницу «Космос», где нужны были дежурные по коридору: тетя или дядя, который сидит за столиком и смотрит в два конца коридора – кто, что, зачем. И ключи выдают именно там, а не внизу. Вот такая «наушная деятельность» нам предлагалась. Естественно, пойти на это распределение было нельзя.
У меня оказался «красный диплом» по счастливой случайности. Так сложились обстоятельства. Но свободное распределение при этом не давали, поскольку я не очень подходил под единственный образец получателя свободного распределения – под беременную женщину. Я не мог при всем желании ею стать. Отставники, начальники отделов кадров, говорили, что есть место переводчика в протезном институте. Этот институт находится рядом с кладбищем. Они говорили: «Вы не поехали учителем на периферию». Этот ответ в стиле фильмов 50-х годов. Они жили все еще там, в фильмах 50-х годов. Вся эта тяжелая история окончилась массой всевозможных случайностей.
И вот Сережа Корзун, Гриша Кричевский, который долго на НТВ работал, многие выпускники всевозможных филологических заведений, они удивительным образом оказались в том месте, которое считалось самым идеологическим – в Иновещании. Это одно из самых странных мест в Советском Союзе. Оно имело мало отношения к массовой советской информации. Конечно, все это было под контролем, под прессом, но удивительность этого заведения заключалась в размере шага вправо и влево. Шаг был большой. Там была удивительная, замечательная, хитрая прикрышка – иностранный язык. Там были специально обученные цензоры, но всегда можно было сказать редакторам: «А по-французски так не скажешь, как вы собираетесь». Там работала масса эмигрантов, репатриантов, чьи голоса можно слышать в любом советском фильме, где говорят по-французски, а также и других языках. Иновещание работало на все. Все, что вы слышите, когда смотрите фильм «Звезда пленительного счастья», что угодно, речь на разных языках – это артель Иновещания. Это старые эмигранты с удивительными судьбами. Это отдельную книгу можно писать. Разных судеб были люди.
Так вот, мы туда попали. Там начинала завариваться каша. То, что относится к нашей профессии, вообще к нашему самосознанию полностью – это проблема стыда. Это проблема стыда преодоления или не преодоления этого стыда.
Советский Союз. Начало 80-х годов. Махровый застой. Сергей Бунтман – человек с великолепным образованием — в течение полутора лет безуспешно ищет работу.
Вдруг, приятель, переводчик на Иновещании, предлагает стажироваться диктором. Я до этого много занимался театром, достаточно хорошо говорил по-французски, так, что можно это пускать за границу, французы поймут. Но там оказалась удивительная история, похожая на сказку. Там оказался выпускник нашей школы. А у нас в школе всегда друг другу помогали, кто бы ни был и какого бы года выпускник не был. Я был выпускником 1973 года, а этот человек – 1961 года. Мы не пересекались ранее. И он затеял целую интригу, как меня туда пристроить через все «рогатки». Ему понравилось, что я могу делать, как я могу говорить. И он меня «пробил». Он меня стажировал с эмигрантами, которые гоняли меня с произношениями, говорениями. Это продолжалось год.
А потом он меня обменял, как Корвалана на Буковского. Случилось так, что один офицер Комитета госбезопасности, работавший за границей во франкоязычных странах, вышел в отставку. Это был относительно молодой человек лет 45–50. Его нужно было трудоустроить. И тогда Сергей Ильич Серегин сказал, что меняемся: этого человека и этого человека принимаем. И приняли обоих.
Потом появилась гораздо большая проблема. Там была хорошая зарплата, я мог кормить маленького сына, помогать папе с мамой. Дальше начинается стыд. 1981 год. Идет сплошной Афганистан. Идет XXVI съезд партии, на котором фактически умирает Леонид Ильич. Мы – дикторы, и это единственное спасение, слабенькое прикрытие. Мы – «попугаи». Что мы прибавляли в эти тексты? Конечно, это смешно. Мы прибавляли чаще, чем это было написано в текстах: «Как сказал генеральный секретарь Леонид Ильич Брежнев, председатель Совета обороны…», «По сведениям агентства ТАСС…», «Как сообщили в Президиуме Верховного Совета…», «Как сообщает группа советских войск в Афганистане…». То есть, мы всегда прикрывались этими сообщениями. Было страшно стыдно все равно, потому что существуют нормальные друзья, твоя компания, которая периодически начинает тебя презирать. И ты понимаешь, что они во многом правы, что ты несешь массовому слушателю туфту.
Франция. 1990-й год. Волею судьбы, Сергей Бунтман встречается с теми самыми слушателями, которым он на протяжении многих лет вынужден был нести ту самую туфту.
Это примерно такие люди, как нам в советское время описывали тех, кто слушает «Голос Америки»: замшелые люди, которые ночью слушают гадючьи голоса. И вдруг я вижу: действительно, люди, убитые жизнью. Из поколения в поколение бывают такие классические коммунисты, которые строили себе иллюзии, что где-то есть парадиз, счастливая страна, где все справедливо и хорошо. И к 1990 году, когда во всю шла перестройка, я поехал туда по приглашению нашего корреспондента. Я сбежал на два дня раньше с этой встречи со слушателями. Буквально кинул сумку ему в багажник, убегая, крикнул: «Гони на вокзал!» Это было в чудесном городе Марселе. Меня оттуда увезли к друзьям во Франции.
Так вот. Если вы думаете, что потом наступили счастливые времена, в которые этого стыда не должно быть, то это не так. Он должен быть всегда. В какое-то время можно было сказать: «Я могу говорить свободно, я могу говорить все, что угодно». Но стыд остается. Стыд – это лучший прибор. Спасибо родной советской власти и этому опыту, психологически очень тяжелому опыту. Это странное существование в идеологии, пропаганде, когда перед тобой стоит дилемма. Да, можно хлопнуть дверью и уйти, но я этот опыт никогда никому не отдам. Так же, как школьный опыт комсомольской работы.
Советский Союз. 1956-й год. Год рождения Сергея Бунтмана.
20-й съезд партии, Никита Хрущев…
Свежий ветер, занавесочки, лед пошел – все замечательно. Реабилитация – все хорошо. И вот с этим они меня воспитали: был Сталин, Берия и т.д., но есть что-то настоящее, за которое и надо держаться, если ты честный человек. Очень долго эта штука сидела у меня в голове, что надо за это держаться. Есть тот же комсомол – делаем полезные вещи: мусор убираем, что-то организуем, старикам помогаем. Так мне казалось, пока я не попал в райком комсомола. Пришел и походил по коридорам. Увидел эти «будки». Двоюродный брат мне говорил: "Райком комсомола напоминает мне Французскую революцию, революционный конвент. Там у всех бодрые голоса и все обращаются на «ты», как во французском конвенте: «Гражданин, ты и т.д.». Такой бодрый подъем, а под этим – гниль, мерзость, пакость. Эти выездные школы, где идет пьянство-гулянство. Подумалось: почему нельзя пьянствовать без комсомольского актива, а в более милой обстановке? Первое. Почему без того же комсомольского актива и комсомола нельзя заниматься нормальными делами – тем же самым старикам помогать без этой шелухи, без выноса значков, знамен, штандартов и фейерверков? Почему нельзя этого делать? Но этот опыт я тоже не отдам. Пошел в райком, стало стыдно, и я тихо начал отползать.
Когда я в 28 лет тихо вышел из этой организации, партийная дама на Иновещании сказала: «Сережа, тебе надо сохранить документы. Напиши заявление, что ты хочешь остаться и заниматься комсомольской работой». Я спросил: «Почему?» – «Иначе тебе очень трудно будет вступить в партию». Я уронил свинцовую слезу и сказал: «Что ж, если так сложилась жизнь, пусть будет тяжело. Я не боюсь трудностей». Это уже было смешно.
Пока еще Советский Союз. 1985-й год. Начало перестройки. Сергей Бунтман и теперь уже бывший главный редактор «Эха Москвы» Сергей Корзун, цитирую, «стали немножко выползать и показывать голову „над бруствером“».
Только в 1985 году я сделал свое первое интервью. До этого я читал, читал, читал. Причем, постановил, что бы ни говорил Михаил Сергеевич, я свой материал буду делать исключительно о театре, о литературе. Но тут не надо думать, что все было замечательно и это некая свободная эстетская территория. Ничего подобного. Там мне было легче отстаивать свои вкусы. Я сделал свое первое интервью. Сережа сделал свою первую передачу. Мы потихоньку стали делать свои передачи к 1989–1990 году.
Там был замечательный человек из идеологических журналистов – Валерий Иванович Простаков. Он хороший человек. Как только грянул 1985–1986–1987 годы, он не полез провозглашать новые принципы и говорить: «Как верно, как правильно». Он стал делать. Например, тех журналистов, которые не имели возможности куда-то поехать, он стал их пробивать на стажировки на Западную Европу. Он и меня, и других ребят пробил, чтобы мы поехали на полгода. Мы ведь всю жизнь изучали языки, и это было, как изучение ядерной физики: знаем, что все это есть, но своими глазами никогда не видели. Мы изучали все теоретически.
Когда я впервые попал во Францию, я был идиотом. Я говорил довольно чисто, но ничего не знал: как сесть в автобус, как заплатить в кафе, как обратиться. Я не знал элементарного быта. Это был кошмар. Но я достаточно быстро адаптировался.
Потом мы делали передачи, но это перестало нравиться, несмотря на волны перестройки. Кто-то из коллег сказал гениальную фразу Корзуну: «Летучка, разбор передач». Корзун, как всегда, выдвигает требования: «Это нужно здесь поставить, это – в прямом эфире».
Кто работает на радио, тот поймет, что такое был «прямой эфир» тогда. Это глухая студия. Сидит диктор с часами. Часы аналоговые. Я долго не мог привыкнуть к цифрам в студии, потому что перескакивание стрелок организовывало для меня ритм окончания передачи. Я знал, сколько этих неслышных тиков у меня во фразе. Так вот, мы сидим, дочитываем, считаем время. Нажимаем кнопку. В аппаратной раздается зуммер и лампочка зажигается: это значит, что диктор завершил изложение новостей. Тогда оператор, который сидит и вяжет, пока ты читаешь новости, потом смотрит, откладывает вязание, поднимается и идет через всю аппаратную к магнитофону, включает отбивку. Понимаете, сколько времени прошло? И в эфире не было ничего. Вообще ничего! В современном радио очень страшно, когда мы делаем микрофонную паузу. Когда покойный Александр Иванович Лебедь делал паузу, она была наполнена инфразвуками. Все это уходило ниже 10 Гц, все начинало тихо дрожать. А тут не было ничего.
И Корзун говорит: «Нам нужно то, да се. Нам нужен пульт маленький прямо в студию, чтобы ведущий включал это все. Закончил, включил, магнитофон сам работает – следующая заставка». Все слушают и говорят. Выступает один из коллег, который впоследствии стал боссом рекламного бизнеса: «Если ты такой умный, то сделай себе радиостанцию и там делай все, что хочешь». Корзун тоже человек солидный, высокий. Он глубоко задумался.
А потом оказалось, что вышел гениальный закон Батурина-Федотова, закон о средствах массовой информации. 1990 год, 12 июня. Вступил в силу 1 августа. Факультет журналистики: «Свое радио хотим». Журнал «Огонек»: «Свое радио хотим». Моссовет: «Свое радио хотим». Ассоциация обладает какой-то заныканой частотой неизвестной. Там хитрые дядьки сидели, технари. У них была припрятана «под плинтусом» частота, какая-то аппаратура, помещение. Что-то такое было у них.
И вот входит Корзун. И оказалось, что у него уже есть идеи, есть программы, исходящие из очень простых принципов: информация должна идти прежде комментария. Очевидная мысль. Кому очевидная мысль? А когда она шла прежде комментария? Понимаете, что такое комментарий, который идет впереди информации? Это маленькое слово. Это не значит «мы считаем», «я думаю» или «ЦК КПСС полагает», нет. Это очень простая фраза: вместо того чтобы сказать «американские войска во Вьетнаме», сказать «американская военщина». Все. Уже комментарий, уже оценка. Точно так же, вместо того, чтобы сказать «группа советских войск в Афганистане» – «воины-интернационалисты». Все. Полюса. Информация идет прежде комментария. Информация не комментируется в новостях, а только участниками событий. Должны быть представлены, если есть, две стороны, если есть три, то три стороны. Должно быть два источника, как в ВВС. Простые вещи были. Когда комментарий – это обозначается. По опыту того, что мы слушали, делали, читали, было видно простые вещи: чего нельзя и что необходимо.
Далее в программе:
- Главнейшие принципы вещательной политики радиостанции «Эхо Москвы».
Сегодня в программе «Московская колокольня» — первый заместитель главного редактора радиостанции «Эхо Москвы» Сергей Бунтман.
22 августа 1990 года. Только что закончился «августовский путч». Близится конец империи под названием «Советский Союз».
С этого момента, за редчайшим исключением специальных передач (у нас есть одна передача, в которой этого не делается – психологическая передача Михаила Лобковского: это сложные вопросы, тонкая материя) ни один звонок предварительно не выслушивается. Когда некоторые люди начинали это заводить у себя в передаче, это жестоко преследовалось. Что бы там ни было: ругань, мат-перемат. Что бы там ни было. Остальное – это искусство ведущих.
Далее. Ведущий не занимает позицию. Если он один на один с кем-нибудь, с жутким внутренним ощущением – врагом или с лучшим приятелем и соратником – оппонировать всегда.
Среди политиков трудно найти друзей, но у нас они есть. К сожалению, некоторых наших друзей убили, например, Галину Васильевну Старовойтову. Был у нас очень близкий, почти семейный, друг Сережа Вешняков. Его тоже убили. Но если садишься с ним в эфир, то задавать самые страшные вопросы, оппонировать во всем, подвергать сомнению все, что говорит. Не всегда это получается, это очень сложная вещь. Часто не хочется этого делать.
Бывает, что с кем-то разошелся во мнении, и хочется его «утоптать». Но этого делать нельзя, потому что ты сидишь за микрофоном. Ты – хозяин положения, ты можешь выключить ему микрофон. Но этим нельзя пользоваться. Единомышленнику надо задавать самые страшные и неприятные вопросы. Симпатия и понимание его позиции само собой придет. Точно так же, как самому страшному оппоненту – уважение и понимание его позиции заранее, что его позиция достойна рассмотрения, достойна того, чтобы ее выслушать, чтобы люди ее слушали.
Это были основополагающие принципы, от которых мы не отказывались. Отказываться можно от многих вещей. Можно вести дипломатическую работу со своими акционерами, инвесторами, государством, прокуратурами и т.д. Дипломатическую работу. Но есть вещи, от которых отказываться нельзя.
Один маленький пример. Владимир Кара-Мурза делает у нас комментарий про прокуратуру. Жесткий, суровый. Володя Кара-Мурза – человек якобинского толка. Но он допускает ошибку: перепутал решение прокуратуры. Венедиктову, главному редактору, звонит генерал Вешнякова. Она всеобщая любимая женщина. Звонит с криком: «Что у вас там происходит? Что Кара-Мурза говорит?» Это намек, чтобы снять это дело сейчас же. Отвечает Венедиктов: «А что там такое?» – «Там неправильно, ошибка». – «Что-то конкретное? Надо исправить? Пожалуйста». Записываем телефон и у нас идет комментарий Кара-Мурзы и контркомментарий сразу мадам Вешняковой.
Ребята, запомните раз и навсегда. Когда не понимаешь намек, который по идее должен понять, а исходишь из простых рациональных вещей… «Что, мы вас не пускаем на радио?» В прямом – в прямом. В записи – в записи. Когда не понимаешь намек и приглашаешь к разумному разговору с самого начала… Нельзя сегодня понять намек, а завтра перестать его понимать. Тогда это ваша человеческая история: «Не могу больше молчать, не могу так жить». Так бывает. Но для журналистики, для профессии, когда не понимаешь намек, они идут на это чаще всего, они предпочитают не кричать, не зарываться. Конечно, хочется им сразу все убрать и уничтожить. Как охрана Лукашенко сказала нашим спецслужбам: «Уберите бетонные плиты с Нового Арбата». Почему? «Батька может споткнуться», – сказали они. Наши сказали: «Гоните МАЗы из Минска и сами убирайте». Все нормально, батька прошел, и ничего с ним не случилось. Хочется все сразу убрать.
Вот выстраивание отношений возможно. Это очень большая дипломатия. Можно кричать: «У нас „Газпром“, 65% акций, я порываю все, ухожу в колодец, задраиваю крышку!» Можно. Потом, если будет свисток из-за «красной стены», и они начнут наступать, наплевав на все, если им будет прямой приказ «фас»… Но не довести до «фаса», прикинуться идиотами тоже очень важно.
Вы акционеры. Вы акционеры чего? Радио «Эхо Москвы». «Эхо Москвы» это что? Информационная радиостанция. Информация это что? Такое и такое. Вы что покупали, ребята? Вы покупали гастроном, который нужен в этом большом квартале, в который ходят тысячи людей, который приносит доход, а вы хотите сделать здесь VIP-бордель. Хорошо, к вам будут ходить 20 человек, вы потеряете это все. Но мы не умеем работать в VIP-борделе. Мы выглядим не так. Хорошо, отказывайтесь и устраивайте свое производство. Пока они думают, что мы солидные ребята, мы вложились в гастроном. Хороший гастроном: снабжение, продукты свежие, все в порядке. Какие претензии? Доходы есть. Гастроном – это солидный бизнес. Но обычно делают VIP-бордель. А мы будем такие интересные. И в правильном направлении, пока это возможно. Пока нет прямого приказа «фас», это можно делать. Это возможно и нужно.
Но при этом мы предлагаем вам такую функцию. Мы, как гастроном, как химчистка. Мы не можем в химчистке исходить из принципа, что у нас принято, потому что наше начальство так считает, оставлять обязательно пятно на лацкане и где-нибудь еще. Мы – химчистка. И когда нам сдают пиджак или платье, они хотят его получить чистым. Все. Больше ничего. Даже если, повинуясь моде, будут ждать от химчистки подвоха, но если мы себя уважаем – чистое, подкладка не вылетела. Если подкладка испортилась, то мы должны возместить стоимость убытков. Это честь профессии. Ничего жреческого, мессианского в этом нет. Есть простая вещь. Мы, поступив на работу, приняв решение заниматься этим делом, мы принимаем на себя определенные обязательства. И все.
За углом всегда поджидает несколько переходов, поэтому надо быть бдительными. Особенно надо быть бдительными тем, кому не приходилось заниматься этой профессией в «раньшие» времена. Потому что мы можем не определить, к чему что идет. Был гениальный фильм Бертолуччи «Конформист». Там можно понять очень важные вещи: насколько сдача происходит поэтапно, из мелочей. Там человек работает на радио. Я посмотрел этот фильм в достаточно тяжелые времена и ходил несколько дней с волосами дыбом, думал об этом. Как же это легко, ребята!
Сейчас я иногда вижу, как очень хорошие люди шаг за шагом сдаются в очень принципиальных вещах. Какой-нибудь журнал. Человек пишет статью о литературе. Редактор говорит: «Зачем это надо? Зачем нужна здесь эта деталь – говорить подробно о Сорокине, унитазе, „Идущих вместе“? Без этого можно обойтись». – «Ладно. Обойдемся». Раз обошлись. Два обошлись. Три обошлись. А потом у тебя не унитаз, а уголочек, ручка от унитаза появилась. Тебе говорят: «Старик, ты же никогда этого не делал, а теперь вдруг у тебя… Ты что?» Можно устроить: «Все, я порываю все!» Нет натренированности, которая дается очень большими нервами, кровью, стыдом и т. д. И бог с ней, с тренированностью. Просто у нас такое общество, в котором нужна тренировка. Это, как у ребенка, который пережил полиомиелит, и ему каждый раз нужно совершать поступок. Поэтому в России каждый раз нужно совершать поступок. Нужно, чтобы рядом были люди, которые говорили бы: «Молодец!», а не говорить: «И так сойдет, и так все замечательно». Наша внутренняя тренировка и внутренняя бдительность должны быть. В этом нет никакого пафоса.
1991-й год. Ночь на 13 января. Тревожные события в Вильнюсе. Советский Союз трещит по швам.
Мы говорим о том, что происходит в Вильнюсе. В три часа ночи мне звонит приятель, режиссер из Вильнюса, который живет недалеко от этой башни. Он говорит: «У нас танки, у нас уже жертвы есть». У нас тихая, развивающаяся свободная радиостанция, в день – 3 часа вещания. Жить да жить: прибавлять по часу, по полчаса – тут информация, здесь информация. Мы созваниваемся с Корзуном и Венедиктовым. 1991 год – времена безмашинные, не очень богатые. Я дожидаюсь первой электрички, еду на улицу 25 Октября (Никольскую) в свою редакцию. И думаем, что нам делать.
Тут роль играет очень простая вещь: думать не надо. Здесь начинают работать романтические книжки, фразы из истории. Это как точечное ощущение. Когда бывает влюбленность, то бывает точечное ощущение. Иногда маешься, не знаешь что делать, но в какой-то момент понимаешь: иначе нельзя, другого пути нет. Подошел, сказал. Все. Значит, все правильно – есть такое чувство. Вдруг вспоминается патетическая фраза. Не 13 января, а 13 декабря 1825 года, при учете всех масштабов 1991 года, вдруг всплыла фраза: «Подлецы будем, если не выйдем». Она не произносится вслух, но какие-то такие вещи из детских романов, там, Стивенсона «Черная стрела». Простые вещи.
Мы вышел в эфир в 10 часов вместо своих 19. Вышли в эфир в 10 часов утра. И целый день говорили. И тоже спрашивали: «А что такое?» Было заседание после 13 числа. У милейшего Михаила Сергеевича, нашего любимого гостя, было заседание: «Что это там несут? Кто это такие? Что это за козявина такая на частоте 1206 КГц? Пять человек работают, что они делают?» Ничего. Выжили.
И, наоборот, в наши странные времена, когда все позакрывали: НТВ, ТВ-6, ТВС. Чаще всего, за редчайшим исключением, никакой площадки нет, открытой политики нет. Все подковерные штучки, которые выдаются за решения. Кем мы становимся? Кем нам быть? Тупо сохранять площадку для всех от Проханова до Володи Рыжкова? Или давать тем, кому не дают выступать, больше времени, а у этих ребят и так есть Первый канал, второй канал, третий канал, четвертый канал. Водопровод, газопровод – все у них есть. Так мы становимся «площадкой» или почти что партийной радиостанцией, потому что надо как-то уравновесить? Мне кажется, мы приняли правильное решение – мы остаемся площадкой.
Мы выучили за это время, что средства массовой информации, информационная радиостанция должна быть такой-то и такой-то, не скрывать информацию и дальше по всем пунктам: не получать деньги иначе, как от работодателя, не брать в руки оружия, не занимать должностей в партийных организациях, не может журналист быть на выборной должности. Далее – смотри на сайте «Московская хартия журналистов». 1994 год. 26 человек подписали. Исходим из этого. А дальше – посмотрим.
Россия. Черный октябрь 2003 года. Террористы захватили Театральный центр на Дубровке. Норд-Ост.Есть
принцип, правильный принцип: нельзя брать интервью у террористов во время совершения террористического акта. Не надо. Нельзя подойти и спросить: «Что вы думаете, как вы собираетесь с заложниками поступать? Каковы ваши чувства? Кто вы по образованию?» У нас раздается звонок. Сидели у нас две девочки. Одна наша девочка-машинистка и ее подруга из «Московской правды». Они были заложниками там, в этом зале. У девочки сестра погибла. И вот звонит наша девочка и говорит: «Один из террористов хочет с вами поговорить в прямом эфире». У нас в это время передача в прямом эфире: Ганапольский, я и Сергей Марков – политолог.
Сергей Марков – соловей, «орел кремлевский», говорит много такого, что я слушать не могу. Но в тот момент он повел себя правильно, за что я ему очень благодарен и никогда не забуду. Мы не могли не соединиться. В это время Венедиктов названивал в штаб и говорил: «Ребята, дайте нам хоть какого-то специалиста, чтобы понять, как с этим человеком говорить». Мы понимали: там слушают в зале. Если они требуют, чтобы они были в прямом эфире, и мы скажем: «Вы в прямом эфире», а в это время идет вникуда – мы не знаем, что там будет. Они схватятся и начнут стрелять в людей, бить их, что-то еще – откуда мы знаем, как они себя поведут? С другой стороны, как разговаривать? Поэтому Алеша Венедиктов названивал и говорил: «Дайте нам специалиста. Свяжите нас по телефону со специалистом, который знает, как разговаривать. Может, что-то полезное надо спросить или избегать каких-то тем, каких-то интонаций». Нет. По-моему, это пофигизм обычный.
И вот позвонил этот террорист. Я спрашиваю: «Как вас зовут?» Этот вопрос здесь был важен. Он говорит: «Хасмамат меня зовут». И говорит очень тяжело, понятно. Мы – Ганапольский, Сережа – начинаем с разных сторон пытаться выяснить ситуацию. Самое главное было: «Отпустите ли детей?» Он мне отвечает: «Они не дети». «Почему?» – «Кто старше двенадцати – не дети», – это первое, что он мне отвечает. Я говорю: «Там страдают дети». Он мне говорит: «А вы знаете, сколько детей страдает в Чечне? А вы знаете, сколько детей?» Я говорю: «Я знаю. Да, мы знаем, и все время об этом говорим». После тяжелейшего разговора получилось так, что мы выяснили, что там нужен врач и что-то еще, кажется, вода. Вроде бы, ерунда, но практическое. Мы вышли совершенно белые после этого разговора. Мы не знали, что в эту минуту случится.
Но после этого интервью нас измутузили, как только могли. А Марков на всех углах отстаивал, что то, что мы сделали, правильно. Он мне звонил и спрашивал: «Я вас не подставил нигде?» Вот этого я не забуду. Это не значит, что я с ним не буду спорить по другим вещам. Это необычайно важно. Я до сих пор думаю, что мы были правы.
6 сентября 2005 года. Сенсационное интервью из швейцарской тюрьмы экс-главы Минтатома Евгения Адамова.
Швейцарцы на нас не подали в суд. Это была личная инициатива Адамова. Кто обошел закон? Адамов? На нас выходит человек. Мы – российское средство массовой информации. Мы не обязаны знать, что в страшной, сырой швейцарской тюрьме Адамову запрещено общаться с прессой. Что он делает? Ему запрещено маляву передавать или что запрещено? Он идет к телефону. Он говорит по телефону. Мы думали, что придет швейцарский наемник времен Тридцатилетней войны и зарубит Адамова на наших глазах. На наших ушах. Он пошел на это. Он знал. Мы получаем информацию из первых рук. Если у него был запрет, в чем я очень сомневаюсь, то он на нарушение пошел.
Скажите, пожалуйста, нам важно знать, что думает Евгений Адамов о своем деле? Важно. Адамов для нас источник? Это не адвокат, судья или прокурор, который нарушил профессиональную тайну. Это не священник, который рассказал то, что ему на исповеди рассказал Евгений Адамов. Поощрять нарушение профессионального долга нельзя. Мы что, пошли на нарушение профессионального долга заключенного? Адамов мог за это получить карцер или еще что-то. Значит, он сознательно на это пошел.
Мне кажется, что мы поступили правильно. Есть такая простая вещь. Почему Первый канал этого не сделал? Почему Евгений Адамов обратился не к Первому каналу? Он не обращался, и даже идеи такой у него не было. А потом что угодно можно говорить: «Ну, понятно, поле в их сторону более покатое».
Вот хорошо было бы, если бы сказали, какой именно мы, а не Евгений Адамов, нарушили закон. Если бы «Эхо Москвы» нарушило швейцарские законы, то у нас были бы проблемы со швейцарской визой, с интервью швейцарских официальных лиц. Я думаю, что Швейцария – страна строгая.
История «Эха Москвы» — 15 лет в эфире.
Героем сегодняшней программы «Московская колокольня» был первый заместитель главного редактора радиостанции «Эхо Москвы» Сергей Бунтман.
История продолжается…
Программа выходит в эфир благодаря «Клубу региональной журналистики» и доброй воле «Радио Абакан».
Программа №10, ведущий — Дмитрий Осеев (жирным выделен текст докладчика).